Ответы на вопросы С. Шаргунова для «Российской газеты»

Олжас Омарович Сулейменов – Народный писатель Казахстана, Герой Труда (Еңбек Ері), зам. председателя Совета Старейшин Евразии. Книги его отмечены международными литературными и научными премиями, почетный доктор многих университетов (в том числе и РУДН), кавалер орденов Казахстана, России (орден «Дружбы»), Украины, Азербайджана, Франции, Японии.

 

Ответы на вопросы С. Шаргунова

«Российская газета»

 

Корр. — Что Вас радует в жизни?

 

О.С. — Возможность писать и читать.

 

Корр. — Часто ли пишутся стихи?

 

О.С. — Много лет назад был в ЦДЛ на вечере Павла Антакольского. Ему тогда было уже под восемьдесят, и он читал свои новые стихи о любви. С тех пор стихов не пишу.

 

Корр. — С детства знали, что будете в поэзии? Как рано начали писать?

 

О.С. — В четвертом классе начальной школы в Алма-Ате всем предметам нас учил Яков Степанович Галай. Далеко не всех вузовских преподавателей помню, а вот его запомнил. Был похож на киношного Чапаева. В сапогах всегда, в военной форме. Только что с фронта. Днем учил нас, а вечерами сам ходил в вечернюю школу. Мы узнали – в восьмой класс. Учителей после такой войны не хватало, потому его с семиклассным образованием направили руководить классом. Он рассказывал нам случаи из фронтовой жизни, и мы писали изложение. Лучшие из них заставлял авторов зачитывать перед классом. А за это полагалась дополнительная булочка к школьному обеду. Гонорар. Мне этих булочек досталось больше, чем соклассникам. Кроме этого заставлял читать стихи из учебника вслух. Заучивать и читать наизусть. Кто-то сказал, что в детстве и юности все читают, а некоторые начинают еще и писать. Я благодаря Якову Степановичу оказался в числе некоторых.

Первый рассказик опубликовал в девятнадцать лет. Уже будучи студентом геологического факультета. И до пятого курса написал несколько повестей-изложений, однако ни в газеты, ни в журналы не предлагал: чувствовал, что до булочки не дотягивают.

Поступил в Литературный институт и там оказался в обществе начинающих поэтов, попробовал себя в переводах казахских поэм на русский. А потом и сам написал несколько стихотворений. Кто-то показал тетрадку Леониду Мартынову, и большая подборка вышла в «Литературной газете» в июле 1959 года с добрым напутствием Леонида Мартынова. Это была первая публикация, открывшая рубрику «Доброго пути» в «Лит. газете».

 

Корр. — Кто Ваши любимые писатели? О чьем влиянии на Вашу поэзию Вы могли бы сказать?

 

О.С. — Любил читать себе вслух «упругий стих» Лермонтова, Блока, Симонова… Из казахских поэтов XIX века – Махамбета Утемисова. Я предложил Андрею Вознесенскому перевести его сборник. Он перевел. Но это был уже не Махамбет, а слегка казахизированный Андрей. Поэтому издательство правильно отклонило книгу. Зато у Андрея появился великолепный цикл – «Читая Махамбета». Из прозы я бы назвал «Тихий Дон».

 

Корр. — Расскажите, если можно, о семье.

 

О.С. — Я отношусь к поколению, воспитанному матерями и отчимами. У многих моих ровесников отцов отнял Отец народов. У других – война. Мой отец был офицером Казахского Кавалерийского полка в Алма-Ате. Полк распустили, рядовых – по аулам, командиров – по лагерям. Без права переписки. Большинство там и остались. В том числе и Омар Сулейменов.

Мама через семь лет вышла замуж за Абдуали Карагулова, выпускника Коммунистического Университета журналистики. Его я считаю своим отцом. Так случилось с нашим поколением, что сыновьи чувства мы испытали впервые к отчимам.

Евгений Евтушенко и Роберт Рождественский воспитаны отчимами. У Андрея не спрашивал, но, судя по общему настроению его творчества…

 

Корр. — Вы назвали некоторых из тех литераторов, с которыми были близки в советское время. А в 90-е? Кто из авторов близок сейчас? Или всегда было ощущение отдельности?

 

О.С. — Ощущение отдельности было и есть у каждого пишущего. Это – нормально для творческой среды. Но при этом были факторы, объединяющие отдельных в группы. Один из факторов я назвал – «воспитан отчимом». Социальные, национальные¸ религиозные меня, например, не задевали. Но были и другие, наработанные видом H. S. («Человек мыслящий»), которые сближали меня со многими коллегами в разных республиках СССР. После распада мы перестали встречаться и читать друг друга. Новая русская литература почти неизвестна в наших независимых государствах. Увы, можно сказать, независимых от литературы. Освобождаемся от нее. В том числе и от собственной. Книги Сергея Шаргунова, Захара Прилепина, Виктора Пелевина, еще двух-трех авторов до нас доходят. Случайно. И это стало системой.

 

Корр. — Можно сказать, что Ваша поэзия – мост между культурами?

 

О.С. — Когда-то написал об арочных мостах. «Мосты – мои сутулые дороги. Мои стихи…» Арочные мосты обычно дольше держатся. Веками. В применении к своим стихам, может быть, и нескромно, но – примеров в мировой словесности накопилось много.

 

Корр. — Правда ли, что Вас исключили из Литинститута за драку?

 

О.С. — Было на третьем курсе. А кто в этом возрасте не махался? Сейчас, оглядываясь, я обнаруживаю вывод – не случилось бы той драки, то судьба пошла бы по иному пути. В январе 1961-го я из Москвы уехал в Алма-Ату, в марте еле устроился на работу в редакцию газеты «Казахстанская правда» отвечать на письма местным графоманам.

Редактор Федор Боярский знал, что подборка моих стихов печаталась в «Литературной газете». Одиннадцатого апреля вызвал: «Заготовь стих о полете человека в космос. Завтра должен полететь. Наш человек. Ты – инженер, поэтому понимаешь, что это значит для человечества. Вот и растолкуй». К вечеру я принес ему страницу со стихами.

А завтра, 12 апреля, меня разбудили сестренки. «С самолета сбрасывают!» Принесли кипу разноцветных листовок со вчерашними стихами. Они оббежали весь город и собрали чуть ли не полное собрание моего сочинения.

Народ весь на улицах. Такого ликования, всеобщей радости я не помню с 9 мая 45-го. Всего два великих праздника запомнилось в двадцатом веке. Мало, конечно, но они были!

Это необыкновенное возбуждение передалось мне, и я за неделю написал поэму «Земля, поклонись Человеку!». Она зазвучала на радио, отрывками печаталась в газетах, вышла отдельной книжкой, и в конце мая меня отправляют в Париж и Нью-Йорк встречаться со студентами – читать поэму. Перед полетом прибыл в Москву, вечер провел в общежитии на Бутырском хуторе в кругу своих однокурсников. Конечно, было и на посошок. В конце застолья встал один – всегда самый мирный был среди нас – пошел к двери.

— Куда?

— Набью ему морду!.. (Назвал чьё-то имя) Хочу в Америку!

Из поездки я вернулся с впечатлениями, которых хватило на две книги. Вышли одна за другой.

Директор Литинститута Серегин (имени уже не помню) прислал телеграмму, приглашая вернуться для продолжения учебы. Я ответил телеграммой: «Согласен вернуться, но только в качестве преподавателя».

Стал членом Союза Писателей СССР.

Было бы все это так скоро, если бы не случилось той драки?

 

Корр. — Вы всю жизнь пишите на русском? Почему?

 

О.С. — В Алма-Ате, когда пришла пора идти в школу, не было ни одной школы с казахским языком обучения. И геологию учил на русском, и в Литинституте учился на русском. Казахский с детства узнал от бабушки и деда, и потому смог перевести на русский стихи нескольких поэтов. В том числе поэтессы Надежды Лушниковой, которая с детства пишет на казахском. Вот такой у нас край, Казахстан. Здесь всегда было распространено двуязычие. Сюда переселяли и переселялись со всего Союза. Русские, немцы, чеченцы, ингуши, поляки, оказавшиеся в степи, узнавали казахский. Для сосланных карачаевцев, балкарцев и крымских татар – это родной язык. А казахи в городах – русский. Так что нам понятие интернационала оказалось более доступным, чем моноэтническим странам. И, может, природный билингвизм помог мне увидеть в «Слове о полку Игореве» следы былого русско-половецкого двуязычия.

 

Корр. — Книга 1975 года «Аз и Я» была изъята из продажи и привела к Вашей опале. Насколько я знаю, Вы по-прежнему верны своей концепции: «Слово о полку Игореве» это наполненная тюркизмами двуязычная поэма о междоусобице, и сам князь Игорь вообще отрицательный герой?

 

О.С. — «Слово» написано в XII веке. Кто тогда читал светскую литературу? Грамотная элита Киевской Руси (княжеские дворы, воинство, торговцы), находившаяся в многовековом культурно-хозяйственно-политическом взаимодействии со Степью. Поэтому двуязычие этой среды в XII веке было естественным. В XVI веке (условно говоря – после ига) монахи переписывали тексты светского содержания с дорогого пергамента на бумагу. Пергамент нужен был для распространения Священного писания. И переписчик, как мог, переводил явные тюркизмы и отдельные куски поэмы, написанные явно по-тюркски (например, сон Святослава). Языковая ситуация в XVI веке изменилась. Но те тюркизмы, которые еще были в ходу в русской речи, он пропускал, не переводил. Они ушли из русского языка позже, в следующие столетия. Но, читатели XIX века – Мусин-Пушкин и другие – приняли их за русские термины. Например, в ответ на вероломное нападение Игоря на кочевья своего свата – Кончака, половцы совершают ответный набег на русские города. Читатели XIX века разбили сплошные строки текста на слова по своему усмотрению, и получилось: «се у Рим крчат под саблями половецкия». Почему-то до Рима довела Кончака жажда мести. Так получилось при разбивке строки.

А в оригинале, думаю, было «се урим…». Урим и сегодня в татарских диалектах – «коса девичья». Живая картина тогдашних расправ – рубить косы девушкам, значит, обесчестить их.

За два века чтения «Слова» возникли целые научные школы, в которых были заняты выдающиеся ученые – Д.С. Лихачев и Б.А. Рыбаков – сотни работ. Но ученые читатели были уже моноязычные, в отличие от монаха-переписчика и автора «Слова». И все их попытки доказать подлинность «Слова» (некоторые ученые полагали, что оно поддельное, написано во времена Екатерины) оказались, по сути, тщетны. А главное доказательство подлинности «Слова» – это остатки его былого двуязычия. Потому что гипотетическому фальсификатору не было нужды вклинивать в текст явные и уже к тому времени неявные, невидимые тюркизмы, коих в «Слове» предостаточно.

 

Корр. — Вы общались с писателем и тюркологом Львом Гумилевым? Что он говорил о Вашем творчестве? Правда ли, что он сидел с Вашим отцом?

 

О.С. — Я увлекся тюркологией благодаря Гумилеву. Еще студентом-геологом прочел его книгу «Древние тюрки». Не помню, когда увидел в «Комсомольской правде» его интервью, где говорилось и о моем творчестве, и об отце. Корреспондент спросил его, как он относится к книге «Аз и Я», на которую тогда шли нападки. Лев Николаевич ответил, что относится отрицательно, но со статьей против не выступал и не выступит, потому что сидел с отцом автора. Сын двух поэтов – Анны Ахматовой и Николая Гумилева – побывал в двух лагерях – в Норильском и Карагандинском. В каком из них он встретился с военным из Алма-Аты Омаром Сулейменовым?

В 1989 году осенью мне удалось быть в Ленинграде и встретиться с Львом Николаевичем. Мы были не одни, и потому подробно поговорить не удалось. Но я понял свою главную ошибку. В «Аз и Я» мною названы и процитированы многие историки и филологи, в том числе тюркологи. Но фамилии «Гумилев» нет. А он тогда был ученым-изгоем. На него не ссылались, не цитировали. И я ни разу не упомянул. Просто потому, что он «Словом» не занимался специально. Надо было в той книге признаться, что считаю его своим учителем. Сейчас в Астане есть Государственный Евразийский Университет им. Л.Н. Гумилева.

 

Корр. — Вы сильно менялись как поэт и гражданин? Можно ли сказать, что Вы остались последовательны?

 

О.С. — Думаю, я – тот же, что и в 60-х, 70-х. Может быть, только слегка постарел. Понимаю, что вопрос касается убеждений. От слова социум («общество») происходит и социализм. Он бывает разный, но я всегда был и остаюсь интернационал-социалистом.

 

Корр. — Непросто спрашивать у поэта о созданном. И все же… Мне кажется, в каждом Вашем стихотворении есть драматическое напряжение. Что это за ток? Что за драма? Как бы Вы ответили (если ответите), в чем нерв Вашей поэзии?

 

О.С. — Драматическое напряжение, о котором говорите, нарастало в наших обществах весь ХХ век, разряжаясь разрядами, памятными всем. И в XXI продолжается этот естественный процесс, и поток повседневной жизни привычно подчиняется сценарию непридуманной, нескончаемой драмы.

Напряжение социума передается чувствилищам наций. Кажется, так Горький назвал поэтов. Не верю, что прозаики не ощущают ударов этого тока.

 

Корр. — Вы добились прекращения ядерных испытаний в Семипалатинске. Больше того – результатом Ваших усилий стал международный мораторий на испытания ядерного оружия. Можно ли это считать, кроме литературы, главным достижением Вашей жизни?

 

О.С. – На будущем писательском съезде Евразии (если он состоится) я, отчитываясь за деятельность казахстанской литературы, назвал бы Антиядерное Движение «Невада-Семипалатинск» лучшей поэмой Казахстана в ХХ столетии.

Движение возникло 28 февраля 1989 года. На многотысячном митинге возле Союза Писателей Республики. Рейган и Горбачев уже три года без устали говорят, что холодная война завершилась. Тогда против кого мы продолжаем оттачивать ядерные мечи? Испытания – это тихая атомная война против человечества. Остановить полигоны в СССР и в США, тогда остановятся и другие. Пусть все казахстанцы, кто поддержит наш призыв о закрытии Семипалатинского полигона, подпишутся под нашим призывом! Они и будут членами Движения «Невада-Семипалатинск». В первую же неделю мы собрали более двух миллионов подписей.

Эта поэма из двух миллионов первых слов, прозвучавших на весь мир.

Уже в октябре 1989 года испытания на Семипалатинском и на Новоземельском полигонах были остановлены. (Последний взрыв был 19 октября, и с тех пор – ни одного!)

20 ноября 1989 года Верховный Совет СССР принял Постановление: «Правительству СССР рассмотреть вопрос о закрытии Семипалатинского полигона».

29 августа 1991 года, когда правительства СССР уже практически не было, Президент КазССР Н. Назарбаев издал Указ о закрытии Семипалатинского полигона.

И обессиленная Москва его не оспорила.

Этот Указ стал первым официальным актом независимости Казахстана, документально оформленный 16 декабря того же года.

И с этого Указа, можно считать, начался международный мораторий на испытания: через год, в августе 1992-го остановилась «Невада», где испытывали бомбы США и Англия. Потом замолчал атолл Муруроа в Тихом океане (полигон Франции) и полигон в пустыне Лоб-Нор (Китай). Все пять официальных полигонов пяти официальных ядерных держав с тех пор молчат. И это молчание началось с остановки испытаний на Семипалатинском и Ново-земельском полигонах в 1989 году, организованное народной поэмой «Невада-Семипалатинск».

 

Корр. — Я знаю, многие тогда упрекали Вас, говоря, что деятельность Движения ослабляет оборонную мощь страны соц. лагеря. Остановив испытания в 1989 году, страна дала возможность другим ядерным государствам уйти вперед в развитии своих ядерных вооружений: США продолжили взрывать до 92-го, а Китай – до 96-го.

 

О.С. — Знаком с этими соображениями. Меня они, естественно, волновали. Несколько раз встречался с Министром обороны Язовым, с работниками Курчатовского института и Ливерморской лаборатории в США. Разговаривал и с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, почти каждый день встречались в Кремле, на заседаниях Верховного Совета. Последняя встреча состоялась 14 декабря 1989 года. После окончания заседания мы вместе пришли в гостиницу «Москва», где жили депутаты – не москвичи. Поднялись в мою комнату на четвертом этаже. Там уже ждала киногруппа «Невады». С семи вечера до девяти длилось интервью Сахарова. Как оказалось, первое интервью, снятое на кинопленку. И, увы, последнее. Среди вопросов был такой – насколько отразится одностороннее прекращение испытаний на оборонной мощи страны? Андрей Дмитриевич, помолчав, сказал, что ядерщики СССР и США уже могут обойтись без взрывов.

Я вспоминаю эти слова сейчас. Уже более четверти века государства Ядерного Клуба не взрывают. И разве ядерные вооружения остановились в своем развитии на уровне начала 90-х? Испытания продолжались. Но бесшумно, в лабораториях, на приборах. Начинающим приходится взрывать. Но благодаря мораторию – более тысячи взрывов за эти годы не состоялось. Человечество стало немного здоровее. Правда, Ким Чен Ын нарушает эту идиллию.

 

Корр. — Вы сказали, что интервью Сахарова было последним. Он же умер 14 декабря 1989 года?

 

О.С. — Да, после окончания встречи я проводил Андрея Дмитриевича, усадил в машину. Прощаясь, он напомнил мне, что завтра надо обязательно быть на сессии: намечалось голосование против статьи Конституции о руководящей и направляющей роли КПСС.

Утром узнали, что в одиннадцать часов ночи, то есть после двух часов после отъезда от гостиницы, уже дома, его не стало. Инфаркт.

 

Корр. – Значит, в архивах «Невады-Семипалатинска» есть пленка с двухчасовой беседой с Сахаровым?

 

О.С. — Увы, режиссер этой ленты использовал из нее только один небольшой фрагмент, нужный для фильма о Движении. Фильм получил Государственную Премию Республики. Режиссера уже нет в живых. Всю пленку обнаружить не удалось. Елена Боннэр хотела получить копию, настаивала, мы старались. Но эти драгоценные материалы режиссер так спрятал, видимо в надежде более выгодно их использовать, что они не нашлись и после его смерти.

 

Корр. — Программа Вашего Движения была выполнена уже в 90-х…

 

О.С. — Начальная часть программы, как оказалось. Новые поколения участников – студенты университетов, где часто выступаю, требуют добиваться Договора о полном запрещении ядерного оружия. Они хотят жить в безопасном мире. У всех антиядерных, антивоенных организаций в мире есть такая цель, а у нас и проект реализации которой поможет ее достигнуть. А если оглянуться, Договор мог быть подписан СССР и США еще в 80-х. Но только в одном случае. Если бы в обеих державах правили авторитарные режимы.

Горбачев мог приказать своему ВПК (военно-промышленному комплексу), а Рейган обязан был уговаривать, убеждать, но его ВПК не пошел бы на столь крайние самоубийственные для себя меры. Что и случилось после Рейкьявика. Горбачев приказал прекратить испытания – и полигоны замолчали, Рейган хотел, чтобы и Невада умолкла. Но его генералы не взяли под козырек. (Демократия победила.) И продолжали взрывать, и бабахали в одиночку целый год, пока наш ВПК не намекнул Горбачеву – «непорядок» – и он вынужден был с ним согласиться. В 1988 году испытания продолжились с удвоенной силой: надо было наверстывать упущенное. О декларациях об окончании Холодной войны можно было забыть. Теперь взрывы сотрясали землю в приполигонных областях сильнее и чаще, чем прежде. Вот тогда и родилось наше Движение, которое самым демократическим способом само остановило испытания.

Теперь есть проект, основанный на убеждении, – мир сможет избавиться от этого самоубийственного средства самообороны, если во всех ядерных державах будут истинно демократические режимы. При которых не решения президентов, а решения их избирателей будут решающими. Эту идею я испытал в СССР в конце 80-х. Этот краткий период нашей истории назвал «миг демократии». Этот миг использовали по-разному, но наше Движение, думаю, вполне прогрессивно. Мы выдвинули призыв – «Избиратели мира – против ядерного оружия.». Он прошел первое испытание, и есть результат – международный мораторий. В тот период избиратели в США давали наказ избираемым – лишить ядерное оружие статуса средства национальной обороны. В январе 1991 года в Нью-Йорке мы провели конференцию, где учредили – «Глобальный Антиядерный Альянс» и даже приступили к первому пункту программы – организации Межпарламентского референдума с одним вопросом: «Нужно ли человечеству ядерное оружие?».

И первым парламентом, который мог ответить на этот вопрос мог стать Верховный Совет СССР. От его ответа во многом бы зависела судьба референдума. Но случился август, ГКЧП, и Советского Союза не стало. Распад СССР помешал продолжению Рейкьявика.

Но теперь необходимо оживить Глобальный Антиядерный Альянс.

 

Корр. — Андрей Вознесенский написал стихи «2 секунды 20 июня 1970» о том, как Вы с ним попали в аварию. Как это было и где? Правда ли, что мать отговаривала Вас ехать?

 

О.С. — Это было возле Алма-Аты. У нас гастролировал театр «Современник». На один из спектаклей прилетел Андрей, и мы с его знакомой актрисой (впрочем, она была знакома всему Союзу) поехали за город, на озера. Развели костер. Возвращались под утро. Я за рулем. На резком повороте опрокинулись. «Двадцать метров полета, пара переворотов». Так он описал момент. «Бедная твоя мама, бежала, руки ломала: «Олжас, не седлай АТЕ, сегодня звезды не те…»». Она, наверное, имела в виду не тех звезд, что поехали с нами. Моя мама Фатима, провожая нас после чая на прогулку за город, и вправду советовала нанять такси. Но тогда Андрей не увидел бы, как табличка с автомобильным номером 37-70 «ползет по траве – как срок жизни через тире». И не было бы такого окончания:

«Враги наши купят свечку

и вставят ее в зоб себе.

Мы живы, Олжас, мы вечно

будем в седле!»

 

Корр. — Как надо воспитывать детей?

 

О.С. — Надо научить их читать. Мировая литература их воспитает.

 

Корр. — Вы много раз бывали в странах Азии и Африки, работали послом в Италии, Греции. Представляете свою страну в ЮНЕСКО… В каких странах Вам было всего интереснее? Где получили самые яркие впечатления?

 

О.С. — Мне запомнилась Кения. Там человек не как старший брат себя ощущает, а как равный с братьями меньшими. Хотя слона или жирафа меньшим назвать трудно. Нигде раньше, да и потом я не ощущал такого единения растительности и живой природы, как в этой стране, которая к тому же и закономерно оказалась родиной нашего вида Гомо Сапиенс. Здесь сто или более тысяч лет назад произошел Человек Мыслящий. Отсюда он пошел по планете. Меняя цвета глаз, волос, кожи. Этому процессу был более десяти лет посвящен мой проект «Великие переселения в доистории и ранней истории», который ЮНЕСКО реализовало шестью Международными конференциями, состоявшимися в Париже, Нью-Йорке, Сеуле, Гранаде, Иерусалиме и снова в Париже. И этим всегда памятна мне Кения.

 

Корр. — Чем для Вас было депутатство в советском Верховном Совете до и после перестройки? Огромная была разница?

 

О.С. — Термин «парламент» происходит от французского парле – «говорить». Я был депутатом с 1984 по 1988-й. Член комитета культуры. За все пять лет – ни слова не произнес с трибуны, молча голосовал. Как 99% других депутатов. Но наказ избирателей выполнил. Наказы избирателей были адресованы государству, но через депутатов, которые напоминали государству все пять лет. Полученным наказом было – достроить Университет в Караганде. Достроили в срок.

Верховный Совет следующего созыва за два года своего бурного существования (1989-1991) проявил себя как самый говорливый парламент. И только один депутат успел выполнить наказ своих избирателей. Это депутат от Семипалатинской области. У меня был только один, но всенародный наказ – «Остановить испытания! Закрыть полигон!». Если бы у нас в распоряжении случилось все пятилетие, на которое нас избирали, наш активный Верховный Совет смог бы договориться с парламентами других ядерных держав об общей политике избавления от ядерного оружия. Уверен.

 

Корр. — Общались ли Вы лично с Брежневым?

 

О.С. — Да, когда был подростком. Он руководил КазССР, после Молдавии. Жил в доме отдыха ЦК, где летом отдыхали семьи крупных партийных чиновников. Мой отчим Абдуали Карагулов был заместителем заведующего отдела пропаганды и агитации. И я все лето проводил там с сыновьями других партслужащих. Играли в волейбол. Леонид Ильич иногда принимал участие. Играли в биллиард. Замечательный там был стол. И мне удалось однажды обыграть Леонида Ильича. Когда он уезжал на работу, окно в сорок втором номере (двухкомнатном), где он жил, всегда оставалось открытым. Сад кругом, зачем запираться. На письменном столе всегда стопка чистых блокнотов и остро отточенные карандаши в стакане.

Когда Суслов готовил постановление ЦК КПСС по книге «Аз и Я», Кунаев дал ее почитать Брежневу. «Сулейменов… Я его помню?» «Да нет, Леонид Ильич, он был тогда еще мальчиком.» Димаш Ахмедович рассказал мне об этом разговоре. Я ему запоздало посоветовал: «Надо было ему сказать, что Сулейменов тогда учился писать на его блокнотах». Кунаев приводит в книге воспоминаний окончание диалога. «Есть в этой книге национализм, пантюркизм, сионизм, о которых говорит Суслов?» И Брежнев с маршальской прямотой ответил: «Ни хрена там такого нет». И это оказалось лучшей рецензией на книгу. Постановление, которое должно было ударить по Казахстану, не состоялось. Лаборатория дружбы народов, как называл республику еще Хрущев, устояла.

 

Корр. — Еще в 1963 году Вы писали:

Казахстан, ты огромен –

пять Франций –

без Лувров, Монмартров.

Уместились в тебе

все Бастилии

грешных столиц…

Что для Вас Казахстан? Что его ждет? Не грозят ли ему потрясения? Будет ли он близок к России?

 

О.С. — Это и мои вопросы. Они возникли сразу с начала 90-х, когда мы получили самостоятельность. С годами они должны были сойти на нет. Однако остаются.

 

Корр. — Вы заявили, что Казахстану опасно становиться мононациональным государством. Если можно, поясните эту мысль.

 

О.С. — Любому современному государству опасна моноэтничность. Особенно такой территориально великой стране как Казахстан. Всего 10 миллионов казахов и 8 миллионов других этносов – русские, украинцы, узбеки… Всего до ста наименований. «Пять Франций.» А населения, как одна Москва с окрестностями. И великие богатства под землей еще остаются. И на поверхности – миллионы га плодородной земли. Кто позволит казахам одним распоряжаться таким богатством? С юга и востока – многолюдные, но относительно бедные территории. Об этом надо постоянно помнить сторонникам моноэтнизма, мононационального государства. Я за то, чтобы все национальности наши стали единой гражданской нацией. В этом залог нашего будущего.

 

Корр. — Что для Вас Россия? Что в ней сегодня вызывает надежду, тревожит?

 

О.С. — Россия – законная наследница СССР. По документам даже. Я бы хотел, чтобы она унаследовала все лучшее, что было наработано в Советском Союзе. СССР был первой попыткой создать идеальное государство, в котором не только торжествовало бы, но и реально осуществлялось равенство социальных, национально-этническо-расовых прав. Главных прав Человека. За десятилетия строительства и выживания государства в общих чертах эта программа осуществилась. Подвела неполноценность экономической программы, заложенной еще Лениным, а Сталиным усугубленной. Ленин теоретически обосновал приоритет Государственной и народной (Коллективной) собственности, которые должны были полностью заменить Частную, разделяющую общество на бедных и богатых. Сталин своими методами решил эту задачу. Это стоило 60 миллионов жизней, по Солженицыну.

И в послесталинский период стали очевидны теоретические недоработки большевистской экономической программы, которая уже получала распространение в мире – Китай, Камбоджа, Вьетнам и освобождающаяся Африка. Повсюду в третьем мире шла тотальная война против частной собственности. И в доведенном до крайности Китае решились на перестройку, точнее достройку теории. В 1979 году Дэн Сяопин узаконил Частную собственность на средства производства. Но при этом сохраняются все права Государственной и Коллективной.

В СССР через пять лет тоже началась Перестройка. Но (теперь можно сказать) абсолютно не продуманная. Просто решили немедленно перестроить экономику и идеологию страны по американо-европейскому образцу. И сокрушили здания Государственной и Коллективной собственности, чтобы из их обломков наскоро соорудить шаткий небоскреб Частной.

Результаты тридцатилетия можно представить метафорически. Китай на трех мощных китах – Государственная, Коллективная, Частная собственность – преодолевает океан кризиса, а Россия и рядом с ней другие новые государства борются с тайфунами на утлых яхтах Частной. Россия в 1917 году была шестой в мире экономической державой. В 2017 – тоже шестой.

Китай недавно был в самом конце списка, сегодня – вторая экономика мира. Пока.

 

Корр. — Можно ли было сохранить Советский Союз? Как Вы воспринимали и воспринимаете его распад? Что Вам нравилось, а что не нравилось в СССР?

 

О.С. — Несмотря на серию сталинских чисток, в СССР был наработан мощный интеллектуальный потенциал. Но ему давали проявляться только в точных науках, а еще точнее – в высокоточных, оборонных. В философии, в экономической науке крупных имен при Сталине и позже не появилось. И в годы Перестройки я видел в газетах России, Казахстана множество статей, подписанных научным титулом д.э.н. («доктор экономических наук»), но эти авторы сообща не смогли породить идею, которую подсказал Китаю один большой Дэн.

Поэтому дальнейшее сохранение СССР при такой интеллектуальной недостаточности не имело смысла. Так я пытаюсь оправдать крах этого великого по замыслу и по надеждам миллионов Эксперимента – удивительного произведения российской истории.

Но теперь важно осмыслить, обдумать произошедшее, чтобы Эксперимент продолжился в новые времена, в новых реалиях. Перестройка была построена на импровизе, случайных и неслучайных подсказках извне. Если бы Горбачев перед этим собрал из разных республик, а не только из Москвы, мыслящих людей и предложил им превратить идею перестройки в проект программы, а потом – обсудить проект! Это был бы всенародный Совет. Тогда еще можно было и сохранить, и внутренне укрепить Советский Союз.

 

Корр. — Вы религиозны?

 

О.С. — В трудные минуты прошу у Него помощи. Наверное, все так поступают, даже самые крайние атеисты.

 

Корр. — У Вас с жизни происходили чудеса, мистические события?

 

О.С. — Не так давно случилось чудесное. Был проездом в Павлодаре. Решил посетить место, где похоронен Жаяу Муса («Пеший Муса») – знаменитый поэт-импровизатор, сам сочинял тексты, мелодии к ним, исполнял под домбру. В Первой Мировой был в русской армии, в пехоте. Возможно поэтому его и прозвали Пеший Муса. Но он сочинил другую причину – якобы любимого коня у него через суд отнял местный богач. Веселую песню об этом казахи поют до сих пор.

Жаяу Муса – брат моего деда Узун Сулеймена («Длинного Сулеймена»), и поэтому положено хотя бы раз в несколько лет посещать это место.

Три часа по заснеженной степи на вездеходе. По дороге – ни одного поселка: заповедник. Подъехали к одиноко стоящему невысокому мазару около холма. Вышел из машины. Солнечный зимний день. Вселенская тишина. И мы постояли молча. Водитель слегка коснулся моей руки – на вершине холма появились три архара. Просто поднялись с другой стороны холма. Никогда и нигде не видел стоящего архара так близко. А тут – три необыкновенных красавца, как духи этой возвышенной степи, возникли, чтобы взглянуть – кто потревожил великую тишину?

Появились, постояли и спокойно, не торопясь, ушли, спустились с холма, пропали. Такое поведение архаров и водителю, жителю этих краев, показалось чудом. А я, кажется, понял символику этого явления. Когда-нибудь найдутся слова, способные доступно объяснить мне эту поразительную метафору.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *